Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
18:17 

День седьмой - фанфик

heroes-challenge
Название: Четыре разговора Самсона и Далилы
Пейринг: Самсон/Анжела
Рейтинг: R (исключительно за лексику)
Жанр: ромэнс/драма
Содержание: «Он вляпался в любовь к Анжеле, как в собачье дерьмо, которое, как ни пытайся, не сможешь отдраить с обуви, а если это тебе и удастся, то запах все равно останется: на ботинках, на руках, если ими эти ботинки чистил, вокруг тебя, и другие могут не чувствовать, но ты сам никуда не денешься от него – и именно эта любовь, в конце концов, и делает его убийцей».
Предупреждения: AU по отношению к отдельным моментам в расширенной вселенной, возможно – ООС, мат, упоминаются наркотики
Тема: 24. Отец Сайлара(Samson Gray)/Анжела Петрелли, низкий рейтинг или джен.
Отказ от прав: все принадлежит Крингу и его команде


Горче смерти женщина, потому что она - сеть, и сердце ее - силки, руки ее - оковы; добрый пред Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею.
(Екклесиаст – 7:26)

A beautiful girl
A beautiful girl
Can turn your world into dust
(Radiohead)


I.

Когда Самсон Грэй впервые видит Анжелу Шоу, апрель как раз только перевалил за середину, в Техасе уже жарища и пылища, стоит сделать вдох на улице, и обдерешь все легкие, точно песком.
Самсон сидит у стены, привалившись к ней боком, в забегаловке, провонявшей дешевыми сосисками и кофе, и тогда входят эти трое: черномазый, очкарик и девчонка. В ней нет ничего такого особенного, но, глядя на нее, Самсон чувствует что-то такое, как иногда бывает от дури: хочется подбежать к ней, начать что-нибудь говорить, и не то, чтоб клеиться, а так, крутиться рядом. Ребята вроде не местные, но он не знает наверняка – и сам только неделю в городе, да и вряд ли задержится.
Девчонка вдруг толкает в бок черномазого, что-то ему говорит, и они, все трое, подходят к столику Самсона, а тот смотрит на свой бурый чай в мутном, плохо промытом стакане, у него ноет шея, и больше всего на свете ему хочется свалить обратно в Нью-Йорк из этого чертова пекла. К черту, не обязательно идти к отцу, можно вообще в Куинс не заходить, а работа в Большом, будь оно неладно, Яблоке есть точно.
– Самсон, – говорит черномазый, и это даже не вопрос, он просто обращается, как будто точно знает его имя, – нам надо с тобой поговорить.
– Откуда тебе, нафиг, известно, как меня зовут?
Тот открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут вперед выступает девчонка – ей, наверное, столько же лет, сколько и Самсону, но у нее такой ухоженный вид, что он выглядит старше, и вообще смотрится настоящей битниковской страшилкой для обывателей, а она вся такая аккуратная, как кукла в магазинной витрине – и говорит:
– Вы особенный человек, мистер Грэй, поэтому мы Вас и искали.
– Съебите, – говорит Самсон, хотя ему хочется сказать что-нибудь совсем другое, только он никак не догонит, что именно.
– Разве Вы не чувствуете этого? – голос у нее кажется мягким, но в нем сквозит что-то строгое, почти граничащее с приказом, только еще не совсем взрослое – будто отличница копирует интонации любимой учительницы.
Самсону кажется, что это или уж очень дурацкий розыгрыш, или эти ребята приперлись из какой-нибудь очередной церкви и сейчас потребуют с него доллар на перекраску Гроба Господня, но он смотрит на девчонку и ему совсем не хочется, чтобы они и вправду съебали куда подальше.
Тем более, что если задуматься, то они ведь не врут – с ним не все ладно, да и имя его им откуда-то известно. Самсон думает, что Мартин или отец, пожалуй, точно решили бы что это шпионы комми или еще что-то типа того.
– Есть немного, – нехотя кивает он, и тогда девчонка садится напротив него, и подается вперед. А в ней нет ничего такого, чтоб можно было засмотреться: сиськи маленькие, да и лицо совсем обычное, но, отвести взгляд у Самсона никак не получается.
Парни садятся с ней рядом, и тогда черномазый говорит:
– Ты понимаешь, как устроены разные вещи, да?
Самсону не нравится, что этот тип ему «тыкает», не то, чтоб он так уж ненавидел черных, но этот парень почему-то здорово бесит. Ему хочется крепко наподдать.
– Ты мои мысли, что ли, читаешь? – Самсон улыбается, и девчонка откидывается назад, точно чуть испугавшись.
Черномазый кивает.
Этот розыгрыш начинает казаться еще более скверным, но Самсон решает играть по их правилам. В конце концов, он всегда может свалить и сам, и ни черта эти ребята ему не сделают.
– Меня зовут Чарльз Дэво. А это, – черный кивает на очкарика, – Роберт Бишоп.
– Анжела, – представляется девчонка. – Анжела Шоу.
– Зови меня просто Сэмом, – говорит Самсон, только ей, глядя прямо в глаза. Не то, чтоб ему действительно нравилось, когда его так называли, но полное имя звучит совсем глупо.
Дэво кивает Бишопу, тот берет в руку солонку, и прикрывает глаза, похожий на снулую рыбу, а свинчивающаяся крышка солонки вдруг становится золотистой. «Очуметь», – думает Самсон, и, в ответ на эту его мысль, Дэво улыбается, и говорит:
– А теперь расскажи, что можешь ты. Расскажи, каково это.
Это все похоже на какую-то фантастическую радиопьесу или комиксы – впрочем, ни то, ни другое Самсон никогда особо не любил. Он смотрит в упор на всех этих троих, а видит только волосы Анжелы, черные, длинные, но не такие длинные, как его собственные, и вдруг понимает, что эта штука, о которой в книжках всяких пишут и в кино тоже показывают – первая любовь, с первого взгляда и вся такая прочая ерунда – кажется, действительно существует и только что с ним случилась.
– Ну, – говорит он, – я вижу, как события происходят. В мелочах. Собака бежит, и я вижу, как у нее ходят мышцы, как кости двигаются. Будто изнутри смотрю. И так со всем.
Звучит это так же хреново, как его имя, но когда он поднимает взгляд и снова смотрит на Анжелу, та улыбается. Ему улыбается.


II.

Первое убийство похоже на приход.
Все начиналось охуенно хорошо, вот только когда появился Артур Петрелли, мать его, покатилось к чертям. Потому как ухаживания Самсона не идут ни в какое сравнение с его, не говоря уж о том, что у Артура-то настоящие суперспособности, которым любой позавидует. Он может все, а не только рассказывать, как работает всякая хренотень.
Конечно, Самсон знает массу вещей, о которых Петрелли и не догадывается, умеет одним движением стащить шкуру с мертвого зверька, знает, как расколоть любой орех, взломать любой замок, где слабое место любого стекла, но у Петрелли есть выходные костюмы и золотые часы, спешащие – Самсон слышит, что они спешат, и это жутко раздражает, тем более, что он наслушался этого торопливого шуршания еще в отцовской мастерской, поэтому сам часов не носит, и никогда не возьмется чинить чужие, лучше уж возиться со зверями, в конце концов, дедушка не неплохо научил его работать с чучелами – а тут же не скаутский лагерь, чтобы девчонки считали самым крутым того, кто быстрее всех разводит огонь и завязывает узлы. Да и вообще, Анжела уже не девчонка, как ни крути: у девчонок накладные ресницы, бисерные браслеты, яркие платья и все такие прочие вещи, которые у нее если и были когда, то давно уже потерялись и Самсон ни разу их не увидел.
В то время, пока вокруг все пытались как можно крепче засесть в детстве, Анжела купила себе платья, как у леди, чьи мужья разбогатели, вкалывая на Уолл-стрит. Артур смотрится рядом с ней круто, и нет ничего удивительного в том, что они поженились – но Самсон продолжает крутиться рядом с Анжелой: как его тогда вштырило в Техасе, так все и не отпускает, и черт побери, вся кодла это видит и пользуется им: «найди», «почини», «сломай», «почини» – всякий раз, когда кому-то из них хочется влезть за запертую дверь. Он знает, что выглядит дебилом, и знает, что все это ничуть не лучше, чем пылиться, проклятому, в отцовской мастерской, но даже не представляет, как это можно исправить.
Он вляпался в любовь к Анжеле, как в собачье дерьмо, которое, как ни пытайся, не сможешь отдраить с обуви, а если это тебе и удастся, то запах все равно останется: на ботинках, на руках, если ими эти ботинки чистил, вокруг тебя, и другие могут не чувствовать, но ты сам никуда не денешься от него – и именно эта любовь, в конце концов, и делает его убийцей.
Прежде ему, ясное дело, случалось драться, раз он даже сломал руку одному малолетке, бывало, что и ножом размахивал, но ни разу никого не собирался даже серьезно ранить, не то, что насмерть. Самсон и не думал, что сможет что-то такое сделать, но Анжела подстроила так, что ему приходится – он знает, что она это нарочно, могла ведь пойти говорить с чертовым Фрэнком Томасом, прихватив того же Чарльза, но нет, ей надо было обязательно организовать эту подставу.
Самсон не собирался убивать Томаса, только тот взбесился, когда Анжела предложила ему вступить в их маленький отряд, и кинулся на нее, а с пальцев у него слетали молнии, серебристо-голубые и шкварчавшие, как бекон на сковородке. Вгоняя тело этого придурка нож, Самсон не думал об убийстве – просто хотел защитить Анжелу, которую мысленно называл «своей девчонкой», так ведь положено: рыцари и дамы сердца, все дела, если кто-то пытается укокошить красотку, надо ему крепко навалять. Но ударив один раз, он не остановился.
Мир вокруг поплыл, очертания предметов стерлись, зато цвета стали яркими, как в подкрашенных черно-белых фильмах; в каждом движении чувствовалось что-то такое новое, классное, необычное, и это вставило по-настоящему, как давно ничто не вставляло. А потом Самсон загнал свой нож в висок Томасу, начал разламывать, вскрывать его череп и увидел там те самые молнии – то, как они получались. И сразу понял, что сможет повторить.
Наверное, это было так – по крайней мере, на следующий день, чувствуя на руках ожоги, чувствуя что-то похожее на похмелье, Самсон понимает, что может и сам испускать ладонями и кончиками пальцев электрические разряды. От этой новости его колбасит еще сильнее, чем от убийства, он уже не помнит, как сбрасывал труп в реку.
Он выжирает стакан бурбона залпом, приходит к Анжеле, а та как будто его и ждет, в пустом отельном номере, и рядом нет ни Дэво, ни Линдермана, ни даже Бишопа, ни чертова Артура. Анжела стоит у стены, и Самсон думает, что, наконец-то, сможет получить то, что хочет.
– Да, теперь, – говорит он вслух, подходя ближе, и запускает руку Анжеле под юбку, нашаривает плотную резинку чулка, и ждет, что визг резанет по ушам, но, вместо этого, чувствует у себя на яйцах пальцы. Холодные, как у покойника.
– Не порть все сейчас, Сэм, – Анжела не выглядит испуганной, и из-за этого ее хочется ударить по лицу, но как же ее такую ударишь. – Ради этого я тебя и искала, разве не понимаешь?
Самсон открывает рот, хочет что-то сказать, но не находит подходящих слов, так и стоит, как придурок, с открытым ртом, и чувствует, что если и захмелел, то уже начинает трезветь.
– Мы не сможем защитить всех наших если будем только выискивать их адреса или воровать кем-то где-то забытые бумажки. Нужно уметь сражаться, Самсон, и ты можешь стать лучшим из наших воинов.
Это звучит примерно как бред, который вешал ему на уши папаша, насчет того, что если по-настоящему хорошо работать и долго вкалывать, если врасти в стул, то можно, в конце концов, стать лучшим часовщиком в Нью-Йорке, как двоюродный дедушка, а может быть и во всем мире, только нифига не понятно, что за радость от этого будет самому Самсону.
– Ты хочешь, чтобы я, – он отпускает Анжелу, и смотрит на свои руки, и ему кажется, что на манжетах – кровь, и на запястьях тоже, будто он только что вытащил нож их этого мудака Томаса, – убивал тут всех подряд по вашей указке?
Анжела убирает руки с его яиц, и он сразу чувствует себя куда увереннее.
– Черта с два я буду этим для вас заниматься, – между пальцами у него искрит. Стремное ощущение.
Он пятится, мысль о запахе крови уже не кажется ему такой уж плохой, и это как будто отходняк кончился, и немного поотпустило. «Раз уж удалось провернуть эту штуку с Томасом, значит, наверняка удастся и с другими, не со всеми, так хоть с парой». Он может быть крутым, ничем не хуже ебучего Артура.
– Не ты, значит – твой сын, – спокойно говорит она, а ведь он может в любой момент прибить ее нафиг. – Один из вас станет частью нашей истории.
Или нет. Не может. Как ее такую прибьешь? Анжела все стоит у стены, как бессмертная королева, еще уверенная в том, что все ее вещие сны – концентрированная истина – и, конечно, королев тоже убивают, но у Самсона просто не поднимаете рука, он чувствует себя идиотом, и в конце концов, делает то единственное, что получается у него действительно здорово: сваливает.


III.

С первой встречи с Анжелой Шоу – «Петрелли, – мысленно поправляет себя Самсон, снова и снова, – она – Петрелли» – прошло десять лет, и лето семьдесят третьего тоже смахивает на ад, хоть Самсон и проводит его в Иллинойсе, но какая разница – Одесса или Чикаго, если не собираешься пускать слюни на достопримечательности, а сортиры грязные и выписка хреновая – и там, и там. Индейское лето затянулось, солнце шпарит, как костры в преисподней, голова и подмышки постоянно мокрые от пота.
Стоя в темном чикагском переулке, раскуривая уже черт знает какую за день сигарету, Самсон вдруг видит знакомое лицо, знакомую фигуру, и кажется, даже слышит знакомый голос. Он никогда бы не подумал, что встретит Анжелу в таком месте – но встречает. Она треплется с каким-то белобрысым мужиком в ковбойских сапогах, тот трясет головой, как кошка с ушным клещом, и, кажется, смеется.
Самсон в завязке уже добрые два месяца, но сейчас ему хочется убить – только не этого козла, которого в первый раз в жизни видит. Анжелу. Анжелу, которой так и не может простить то, что она просто послала его куда подальше, хоть и он готов был ради нее хоть убивать, хоть плясать под дудочку, как змея – надо было только попросить, попросить, бля, не командовать, по крайней мере, иногда Самсону кажется, что он бы послушался бы, Анжеле пришло в голову, попросить действительно по-хорошему. Ему не сдалось ее предвиденье, он не хочет знать, что ждет его завтра, а и хотел бы, нашел бы настоящего пророка, но в горле сохнет после таблеток, и в голове еще шумит после вчерашнего. Он затягивается покрепче, и ему кажется, что вся его жизнь четко делится, как полушария мозга, как задница, на две половинки: сияющий питерпеновский взлет к приключениям и успеху, с тех пор, как отец сказал ему: «ну и катись отсюда к чертовой матери», и падение, затяжное, шумное, пересыпанное руганью от столкновения со всякой дрянью, с тех пор, как его точно так же послала к чертовой матери Анжела.
Мир вокруг вдруг начинает кружиться, точно карусель, хоть сегодня Самсон и чист, да и давно с ним такого не бывало, а сейчас что-то стучит в голове, как прыгающий мячик, и в глазах темнеет.
– Ах ты ж черт, – бормочет Самсон, хватаясь за стену. Ему пора завязывать, завязывать со всей дрянью, это факт, но он не может, потому, что не помнит, когда и где был нормальным, и был ли вообще.
Он оседает на выгоревший за прошедшее лето асфальт, и в груди у него все болит, будто по легким расползлись голодные рыжие муравьи, сигарета вываливается из пальцев, катится и пропадает где-то за мусорными баками. Небо все в чаду, и ни черта не видно, Самсон закрывает глаза, и ему кажется, что сквозь жуткий грохот в голове, он слышит цоканье каблуков, не слишком высоких, не слишком тонких.
Сверху раздается голос – Самсон не думает при этом о Боге и ангелах, если они и существуют, то не для него:
– Твоя свобода этого стоила? – спрашивает знакомый голос. Самсону кажется, что его веки срастаются, он щупает зубы кончиком языка, и спрашивает себя: та хрень, которая с ним сейчас случилась – она случилась сама по себе или ее устроил кто-то, кого попросила Анжела?
– Еще как, – говорит он, думая, что сейчас поднимется, и все-таки прикончит эту чертову стерву.
– Значит, не жалеешь, что сбежал?
А хрен ли ему жалеть? Он жалеет о том, что не подавился корн-догом на смерть в той техасской забегаловке, он жалеет, что его жизнь не сложилась иначе. Прежде, чем ему удается придумать ответ, или, наконец, подняться, Анжела уходит: Самсон слышит, как стучат ее каблуки.
На следующий день он забывает об этой встрече и зачем-то мчит в Калифорнию.


IV.

В последний раз они встречаются в пригороде Сиэтла, в доме, где на всех стенах темнеют ржавые потеки, из щелей в оконных рамах дует холодный ветер, и где, кажется, невозможно стереть всю пыль, потому, что спустя четверть часа она, точно воскреснув из мертвых, возвращается на полки и столешницы. Глэдис нянчится с маленьким ублюдком, который без конца плачет и плачет, так громко, что Самсон готов начать заталкивать паклю в собственные уши. Сквозь жуткий ор и визгливые причитания – «Габи, солнышко, ну помолчи, помолчи, пожалуйста» – дверной звонок едва слышен.
Открывая дверь, Самсон готов увидеть там кого угодно – очередного коммерсанта или проповедника, детишек, не знающих, что Хэллоуин был два месяца назад, припозднившегося пьяного Санта-Клауса с полным мешком подарков. Может быть, даже президента. Может быть, даже своего отца.
Но на пороге стоит Анжела Шоу – «не Шоу, – мысленно говорит сам себе Самсон, так и не привыкший к тому, что она замужем, – Петрелли» – в дорогом черном пальто, в перчатках, на ней не видно ни одной белой точки, хоть снаружи и начинается снегопад.
– Здравствуй.
– Заходи, – зачем-то говорит он, хотя вовсе не хочет видеть ее в своем доме. Когда-то он об этом мечтал, чтобы она пришла, но это желание давно уже испарилось, не оставив даже осадка, а потом он встретил Глэдис и за каким-то хером на ней женился, так что теперь Анжела – последний человек, который ему тут нужен.
Она кивает, делает шаг вперед, и становится почти вплотную к Самсону, вместе с ней в прихожую вламывается уличный холод, и Глэдис вопит из комнаты:
– Кто там, Сэм?
– Старый друг, – кричит в ответ Самсон, и подается назад, позволяя Анжеле закрыть за собой дверь, а потом поворачивается к ней и спрашивает: – зачем ты пришла?
– Ты мне нужен, – говорит она. Ее сухой голос похож на шелест листьев, пожалуй, ее время года – осень. – Я снова хочу предложить себе работу.
Он хочет предложить ей снять пальто. Она стоит в своих туфлях за миллион, на полу, покрашенном серой, потрескавшейся краской, как ангел посреди свалки.
– Нам нужны такие люди, как ты, – говорит Анжела. Ее волосы собраны в пучок, ресницы – не накладные, свои, как и прежде, и такие же длинные, – решительные и безжалостные. И сильные, Самсон, сильные, как ты.
Ни хрена она не изменилась за все эти годы.
– И для чего же? – спрашивает он так, будто ему плевать на ответ.
– Как и прежде – для того, в чем ты уже преуспел. Для охоты на таких, как мы.
– Это ты мне опять людей мочить предлагаешь что ли? – он пытается лихо улыбнуться, как прежде, но верхняя губа дергается и получается какая-то гримаса.
– Мы с Артуром рассматривали множество кандидатур, но, в конце концов, решили, что никто не справиться с этим лучше, чем ты.
Самсон больше не убивает, у него жена и ребенок, у него дом, он смыл с рук кровь и забыл, как забивать косяки. Он уже даже почти не ругается, но сейчас он хочет крикнуть ей в лицо: «как ты смеешь, ебаная сука, опять предлагать мне работать вашей сраной конторке?», но все слова застревают у него в горле, и он только молча трясется от ярости. Как никогда прежде, сильнее, чем в Чикаго, ему хочется взять со своего рабочего стола ножовку, и распилить череп Анжелы, но это чертово предвиденье все еще ему нафиг не сдалось – а просто так он еще ни разу ни на кого не нападал.
По крайней мере, чистым не нападал точно. Он помнит.
– Нет. Извини, – голос у него спокойный, какой, наверное, должен быть у дохлых кошек, который он теперь набивает. – Я хочу, чтобы у меня была нормальная, скучная жизнь. Я завязал.
– Мы обеспечим тебе достойную жизнь. И твоей жене, разумеется, и твоему сыну, – если бы Самсон не знал, какая она на самом деле, он бы решил, что она волнуется. – Твой сын может стать великим человеком, если мы позаботимся о нем.
– А я должен буду в говне и в крови для этого вывозиться, ага, – Самсон хочет запустить руку в волосы, и только подняв ее до уха, вспоминает вдруг, что уже не первый год стрижется коротко. – Спасибо, нет. Проваливай.
Анжела пожимает плечами, будто вовсе и не обиделась, опускает пальцы на дверную ручку, готовясь уйти, и говорит:
– Если ты пойдешь с нами, ты будешь счастлив. А если нет, – она поднимает руку и быстро касается его щеки, почти неощутимо, как муха присела, – то будешь умирать долго и мучительно. В одиночестве. Твоя жена умрет, твой сын тебя возненавидит.
– Катись к чертовой матери, вместе со своим Артуром, – говорит Самсон, думая: «вот еще новость сказала», и «кому-то, блин, жалко будет, если Глэд помрет?», распахивает дверь и добавляет: – то, что я был убийцей, не значит, что я им остался.
Анжела снова перешагивает через порог, и уже уходя, бросает через плечо:
– И кто же ты теперь?
Он молча захлопывает дверь, так резко, что облезлый венок чуть не валится на крыльцо, и запирает ее. Самсону тридцать три, как Иисусу, он знает, что будет держаться до конца, чего бы это ни стоило: он ведь чист, никакого голода и никакой ебучей ломки, и все будет хорошо.
– Кто это был? – спрашивает Глэдис, выходя к нему. Угомонившийся ублюдок висит у нее на руках, как уродливая плешивая обезьяна. – Женщина, да?
– Да так, никто, – отвечает Самсон, то ли ей, то ли ушедшей Анжеле, и чувствует, как жажда убийства становится острее. Его пила, его скальпели, иглы, складной швейцарский ножик – все они лежат в подвале, на столе, где он набивает кошек. И ждут.
А Самсон мысленно говорит себе, что все, в чем он сейчас нуждается, все, чего он хочет – это покой. Вот только когда в дело вмешивалась Анжела, выходило, что он не получал того, чего хотел. И она все еще держит его за яйца.

@темы: Фанфик

URL
Комментарии
2009-12-12 в 18:39 

Аурум
Что делать, куда бежать, когда раздеваться? (с)
Великолепно.
Очень мне нравится такой стиль отрывочных кусочков из жизни, между которыми, кажется, целая вечность проходит. :inlove:

2009-12-12 в 19:27 

Круто.

2009-12-12 в 20:42 

"Любви моей не опошляй своим согласьем рабским, сволочь!"
Прекрасный фик. :vo:

2009-12-12 в 22:55 

Как будто не прочитала историю, а прожила её :vo:

   

Heroes Challenge

главная